Сарниц Артур

Сарниц Артур

Артур Сарниц известен не просто как дизайнер, а как дизайнер Кенигсберга – именно так он воспринимает город, в культурном слое которого собственно калининградский период занимает не так уж много места. Можно ли сегодня говорить о собственном бренде города, где в этом смысле хорошо в свое время поработали с нивелиром? Артур считает – можно.

 

– Артур, что есть калининградский дизайн сегодня, с чего он начался, куда он идет или куда его активно ведет нынешнее поколение ваших коллег?

– Калининград – город, существующий на плечах Кенигсберга, и я бы говорил о кенигсбергском дизайне – тогда это стало бы и попыткой объяснить, что существует Город с уникальной исторической традицией, которая, в конце концов, обязывает. В его поле входит и опыт соседних стран, в жизнь которых он все больше интегрируется.Советский период – малая часть колоссальной традиции русского дизайна: Врубель, Бакст, Бенуа – десятки имен, каждое из которых – явление. И этому периоду не повезло – скудный набор материалов, засилье всяческих ГОСТов и указаний, все это над мастерами дизайна висело дамокловым мечом. Однако и в то время можно было творить, а роль авангарда взяли на себя те же литовцы, латыши, эстонцы, поляки, которые и при господствующей идеологии показывали совершенно другой уровень восприятия формы, цвета, пластики. И влияние их здесь ощущалось.

– Портовые города восприимчивы в особенности…

Безусловно. В морском городе границы хоть и закрыты, но проницаемы. С каждым пароходом, с каждым привезенным новым журналом добавлялись недостающие штрихи. Уже и тогда это отличало дизайн Калининграда от прочих городов СССР. Новое время предложило новые материалы, они становились разнообразнее – это колоссально повлияло на творчество людей, которые занимаются оформлением внутренних пространств.

Кроме того, мы находили что-то для себя в зарубежных фильмах, литературе. Дело было за инструментами, материалами, в которые хотелось облечь пространство. Большинство из нас выросло в домах советской постройки – с убогими темными подъездами, квартирами, похожими, как близнецы-братья, с унифицированной мебелью (которую еще нужно было «достать»), с однотипными коврами, стенками, микроскопическими креслами, смешными кухонными гарнитурами. И мастерам приходилось оперировать с этим скудным набором средств. Часто попытки оформительства делались непрофессионалами, и все это было наивно и смешно.

– Прибалты выгодно отличались в этом от нас?

– Менее заидеологизированные, они обладали определенной свободой творчества. Интерьеры Латвии, Эстонии обгоняли наши на корпус. Но сейчас мне так не кажется: современный российский дизайн, тем более дизайн кенигсбергский, во многом успел превзойти Прибалтику, которая остановилась в своем пуританстве: философия оформления пространства ими зажата или не проявляет себя в полной мере. Видимо, то, с чего они начали – с отрицания, теперь тормозит развитие. У нас владельцы и общественных, и частных интерьеров подходят к дизайну амбициозно, бросая вызов «обыкновенному» и стремясь, чтобы их интерьеры вошли в анналы дизайнерского искусства.

– И, как водится на Руси, перегибают палку?

– Кураж, фантазии без границ, а порой и вовсе без здравого смысла (который у наших прибалтийских соседей определяет ВСЕ) – в России это уже традиция. Полученный продукт часто не в ладах с бюджетом, не всегда разумен и функционален. Зато это одна из радостных организаций Себя, способ самовыражения, иногда рождающий шедевры. Важно, что этот захватывающий процесс обретает подобающее место в культуре бытия. Иногда такой дизайн вырастает из ощущения персонального комфорта в нечто большее – становится образцом, брендом. И наш город близок к тому, чтобы стать таким образцом для России.

– Раз уж мы говорим о дизайне кенигсбергском, то как случилось, что чисто калининградское кладоискательство никак в нем не сказалось? Раскопки, коллекционирование «артефактов» – почему этот изюм не присутствует в наших булках? Ведь попадаются вещи, под которые создаются интерьеры?

– Меня всегда поражало, насколько мизерный процент появляется от того, что могло бы быть. Да, город был разрушен, но ведь оставались и городки, в которых не разорвалась ни одна граната! Удивительно, в какой водоворот все это унесло, в каких Сахарах растаяли гигантские айсберги? Достижения особой – кенигсбергской – культуры интерьера вместе с утраченными ценностями будто ушли в песок. Многое было разрушено походя, бездумно, бесцельно. Ванны, вывороченные и перенесенные в огород для уток. Забитая канализация, с которой не знали что делать, и возводили во дворе нужники. Керамическая черепица, сорванная, чтобы уступить место привычному шиферу или рубероиду, – только потому, что «завезли» на склад. Но почитайте Булгакова – про забитые парадные подъезда, сожженный паркет. Деградация культурной среды в период социальных катаклизмов часто в разных местах протекает одинаково. Но вещи обладают своим полем, которое и само способно организовывать пространство. И если они возникают из небытия, то и формируют подобающее им окружение. Но происходит подобное нечасто – как и появление таких вещей.

 –Так что же все-таки главное в современном дизайне?

- Современный заказчик. Это люди, повидавшие мир и лучшие образцы интерьера и ландшафтов. И понятно, что эти образцы они стремятся воспроизвести. Что ж, это обычный «обмен разумов» в общении с другим миром. И дизайнер здесь играет роль проводника, переводчика желаний заказчика на язык вещей и пространства.

В нашем самом «заграничном» городе по логике вещей должен быть самый передовой дизайн. Тем паче подросли молодые таланты, один только градостроительный колледж и другие вузы, в программе которых есть дизайн, выпускают по 200 специалистов в год. Колоссальная для нашего города цифра. По плотности архитекторов и дизайнеров «на душу населения» мы лидируем не только по России – в мире. По сути, количество диалектически переходит в качество. При этом непаханое поле для приложения сил и идей.

– Вот с идеями для этого поля были сложности: начинали-то с дворцового стиля, в рекордный срок добежав до минимализма.

– Так называемый «дворцовый стиль 90-х» был несколько наивен, хотя логика этого ясна: люди боролись со своими комплексами, выращенными в малогабаритных квартирах. И только потом пришло понимание наиболее качественного минимализма с элементами hi-tech. Правда, адаптация к такому стилю требует времени. Путешествий. «Моих университетов». Появление новых технологий, окон до пола, правильно смонтированного освещения, все новых и новых материалов – все это требует воплощения. И воплощается – с более или менее профессиональным подходом. Хотя параллельно высокому минимализму развивается минимализм «экономичный» – новостроек Сельмы и Балтрайона, в котором вырастает новое поколение горожан.

– Однако и в тесных клетках «экономического» жилья вырастают птички, которым хочется немножко рая…

– Что ж, настоящий дизайн – не предметы и не элементы, а умение сформировать пространственный объем. И я к усилиям «эконом-минимализма» отношусь с большим уважением. Пространство жилища и создано для заполнения персоналиями, которые в нем живут – пространство только дополняет портрет личности. Но не всем такой стиль прописан. Например, мое любимое пространство – полки, заполненные книгами, «правильный» рабочий стол… Но в любом случае главное – функция. Часто залог качественного семейного благополучия – правильно организованное пространство, в котором удобно каждому в отдельности и всем вместе. Дизайнеры в этом смысле – ключевые фигуры.

– А наше колоссальное количество дизайнеров с этим справляется? Что вы скажете об их подготовке?

– Дизайнеру, как и хирургу, необходима практика – десятки, сотни операций, прежде чем он станет мастером. Зачастую человек на свой страх и риск доверяется тому, у кого кроме горящих глаз и желания создать шедевр за душой ничего нет. Конечно, обязательно нужно любить свое дело, но… необходим жизненный опыт, чтобы современный заказчик, человек взыскательный, обрел вашими хлопотами равновесие, гармонию, согласие окружающего пространства с самим собой. Переустройство квартиры или обустройство дома – очень дорогостоящее дело. Нужно учитывать, что это бизнес-проект, в который помимо дизайнера втянуты десятки людей и компаний, и управлять им, как любым другим бизнес-проектом. Если человек без опыта предлагает свои услуги – советую хорошо подумать. Хотя в моем бюро молодежь в среднем 25 лет, и я доволен уровнем подготовки, который они получили в градостроительном колледже.

– А как вы относитесь к дефициту идей, ведь часто мы видим копии, подражание известным образцам?

– Если это хороший интерьер, бояться копировать не нужно. Мы все стоим на плечах титанов – дай Бог повторить достижения лучших. Придумать нечто новое? Такие события происходят от силы раз в сто лет. Ну а тиражировать западные образцы прежде всего невозможно в силу разницы пространства и философии. В кино и журналах можно найти действительно интересные образцы, и заказчик, как правило, всегда приходит с идеей, увиденной в журналах, кино или у знакомых за рубежом. Иногда так и говорят: «Хочу, как в таком-то фильме». Естественно, смотрю этот фильм не один раз и потом стараюсь выдать не кальку, потому что пространство и среда другие, а «по мотивам». Уместна и эклектика. Гораздо хуже, когда в желании нафантазировать дизайнер забывает основную тему, функцию.

– Наверное, еще хуже, когда это делает сам заказчик? Например, моя приятельница заказала авангардный дизайн, но жить в нем не смогла – теперь сдает эту квартиру, а проживает в другой, попроще. Хотя бывает и наоборот – в «Саге о Форсайтах» описан такой конфликт между архитектором Боссини и Форсайтом. Как не ошибиться и попасть в яблочко?

– Такое случается у всех – я тоже как-то не смог убедить заказчика, что ему не подходит то, что он себе придумал. Понятие комфорта индивидуально. Тонкостей много, и часто тон всему задает какой-либо артефакт, деталь – старая лампа, древняя портьера… Бывает вещь, которая в данной комнате чувствует себя особенно уютно в сочетании именно с этим окном или столом. Интересны вещи «с прошлым». Большое влияние в моем понимании дизайна оказала философ Лола в своей книге «Дизайн. Опыт метафизической транскрипции». Проработав много лет в сфере архитектуры и дизайна интерьеров, я начинаю понимать и соглашаться с тем, что существует метафизика вещей, которые человек начинает слышать и чувствовать. Пусть это звучит странно, но у каждой вещи есть свой энергетический заряд. То есть вещи – самые простые, повседневные – взаимодействуют между собой и выстраивают сложнейшие конструктивы, выражающиеся в слове «уют». Другими словами, это кресло чувствует себя хорошо в комбинации с этим ковром или паркетом. Именно чувствует. Возможно, в этом и заключается метафизика дизайна.

– И все же бывают эксперименты, которые потом становятся шедеврами?

– Двигатель прогресса в дизайне – растущий слой буржуазии, людей с деньгами, которые могут позволить себе пойти на эксперимент или просто на смелое решение. И в Кенигсберге на это идут.

– Чем объяснить, что калининградский янтарь практически отсутствует в дизайне наших мастеров, если не считать уникума – произведений Мануфактуры Емельянова и сыновей? Ведь янтарь мог бы позволить создавать дизайн с маркой «Сделано в Калининграде»?

– Емельянову большой поклон, и все же сделать у него заказ могут позволить себе очень немногие. Это настоящие произведения искусства мирового уровня. Но тиражировать его невозможно и не нужно: великолепие в уникальности, а это никогда не тиражировалось. Что касается янтаря в дизайне, то это еще впереди – когда авторов с именем станет больше. И помимо янтаря есть вещи, которые передают образ и душу Кенигсберга: кирпичная кладка домов старого города, его бастионов, зеленый пояс Шнайдера, брусчатка, ограды. Есть мастера, которые способны обыгрывать это в интерьере – Губин, Ахмадиев – дизайнеры высшей категории, Седин, Валеев, Пиганова, Финагина – они умеют сделать это сильно, хорошо. Но вообще-то нужны новые учебные заведения, вузы, в которых можно было бы еще поднять уровень подготовки молодежи. Тем более что к нашим услугам уникальность географической ситуации – Польша, Литва, Латвия, Германия, где совершенно не трудно получить уникальный опыт проникновения в новую среду. В этом у Кенигсберга преимущество перед другими городами России. Я предвкушаю более тесное сотрудничество – а оно налаживается – с нашими зарубежными коллегами. Это, бесспорно, даст хороший результат. И дизайн может подняться синхронно вместе с живописью, скульптурой, наконец, архитектурой – культурой вообще. Вот тогда будет создано поле, на котором дизайн сможет комфортно произрастать и развиваться. А потребность в этом есть.

Записала Елена Чиркова

Досье

Родился в 1966 году в городе, который на карте послевоенных изданий называется Калининград.

Дизайном интерьеров начал заниматься четверть века назад, а поскольку железный занавес тогда еще не был раздвинут, то помимо отечественных мэтров не пренебрегал учиться по кинофильмам и глянцевым журналам у западных.

После окончания местной средней школы учился в Москве в историко-архивном институте, но призвание потребовало смены вуза.

После обстоятельной практики в ведущих архитектурно-дизайнерских фирмах Лондона и Нью-Йорка поступает в Варшавский университет управления и экологии на факультет «урбанистика и архитектура».

Сегодня известен работами по дизайну не только в России, но и за рубежом.